Пользовались этим парфюмом?


Всё кажется мне тюрьмой — отношения, дома, пристрастия, мечты, квалификации, цели и планы — всё меня будто ограничивает. Только я делаю шаг в чью-нибудь сторону — тут же и начинаю форсировать, гнуть и ломать правила, как только обнаруживаю их как устойчивые, чтобы знать наверняка — я в состоянии укротить ещё немного объёма в обстоятельствах, которым смотрю прямо в пасть и при которых остаюсь свободной.

Рычаг к левитации всё ещё у меня за пазухой, в самом срединном органе: в сердце.

И тогда, на перепутье всех возможностей разом, случается. Я стою в центре своего счастья по компасу, в каком-нибудь городе или в какой-нибудь мчащейся машине, или в аэропорту, когда жизнь, вдруг, беспечным иррациональным образом переполняется практически хищной яркостью, цвета у неё внезапно становятся осязаемыми и выползают навстречу с галлюциногенной плотностью и светимостью, провоцируя близорукость — и тогда уже зрения становится мало, — и Существование начинает через тебя дышать, делает первые всхрипы, как ангел или фантом, которому ты мал по размеру, а он всё же бескомпромиссно хочет вселиться и вытесняет тебя. И всё кругом начинает вибрировать через первые попавшиеся подручные звуки гудящего самолёта или детского восклицания, и уж конечно через музыку, а она-то тут очень вовремя, и вот уже утопия клокочущих ощущений захватывает тебя, — и кажется, что наяву этот напор выдержать невозможно.

В такую минуту своё прошлое кажется безграничным, огромным, всегда присутствующим, с момента ранних снов, когда я загадала на ночь, лет в шесть, что «если Бог есть, пусть поднимет меня к люстре на моём новом вращающемся бордовом стуле», и я не знаю как и с чьей помощью, но я сидела аккурат под потолком на этом стуле той ночью, пока не убедилась, не насиделась, и пока Он не опустил нас со стулом на место, по моей просьбе, конечно..

Так вот, наряду с неприличными гулливеровскими габаритами моего всё расширяющегося в сознании прошлого, всё громче напрашивается в такие моменты перебиваемая внезапными ощущениями мысль: ведь я, наверное, вот-вот, по-хорошему, умру, да? или лопну или захлебнусь в дезадаптации ликующего, только что ничего_не_произошедшего? может, Это и было То самое, ради чего я оставалась живой?

и чёрное сердце вечности сейчас ударит со скоростью раз в смерть?

Сплошной белый блик.

(Пауза.)

Что касается людей — они в такие моменты летят на моё пространство, как мотыльки на волю,— кружатся, откликаются, улыбаются, отдают свои мандарины из пакета питания в самолёте. Словно им импонирует моё новое чувство ритма, словно они готовы свернуть в никуда, лишь за своим сиюминутным чутьём.
И на таком экзистенциальном пределе — мне нравится существовать ровно, балансировать, не пошлить, не срываться, не комкать собственного впечатления целостности, не верить никакой перспективе, не утяжелять себя раньше времени. Мне кажется это честно. У кого действительно твой ритм, твой вкус — тот сам синхронизируется с тобою, либо выпадет в своё лучшее окно.

На этой чистой странице — может не хватать только танца и секса.

Последний ингредиент — не может жить сам по себе. (Без того самого обхождения, когда клапаны открываются сами.) Без чувства подмены, знаете: поначалу едва уловимое, ноющее, но потом всё больше покусывающее как пьявочка тяготение обратно — к человеку-Икс, вместо неизвестной свободы на все стороны света. Не лучше ли сладкая аскеза? ещё немножечко? она ведь живая, послушайте, она — вкусная, она видоизменяется и растёт. Аскеза — развратна! Да. Жизнь, как любовный акт в рапиде. Ожидание за пиршеством.

Ждать, пока земляника проявит цвет.

Ждать, как импрессионист, с похотью охотящийся за оттенком готического собора, что отбрасывает то самое отражение на воду, при определённом положении солнца, которое случается раз в сутки.
Иначе говоря, добиться себя у себя.

Пользовались этим парфюмом?

Что касается людей, я теперь точно вижу — человек — он как чудо, у каждого за глазами таится свой пейзаж.

У одной девушки лет тридцати, я впервые увидела Это. У неё были чуть прозрачные карие глаза сложного, тёплого оттенка, мы сидели и смотрели друг другу в лицо, минут пятнадцать, не прерываясь. Спустя, мне казалось, я добралась до Бога, до его опушки, до преддверия, до Рая. Казалось, можно было просветлеть, если продолжать просто смотреть.

Ореховые леса, медные листья, износившиеся под вечным летом, ржавые муравьи, тактильный шорох, тут же тихий овраг, внутри него — скрытое за тряпьем деревьев неподвижное озеро, мягкое древнее солнце фоном, что медленно и тягуче окуналось в закат, и анонимно, скромно — мелькали лани на дальнем плане. Я не могла уйти оттуда, из её глаз, как не можешь ни сфотографировать, ни уйти — из случайно открывшейся тебе магической местности, когда ты пребываешь в каком-нибудь затянувшемся путешествии, и ты раздражён, и ты очень устал, но резко всё «сбрасывается», вся тяжесть испаряется, и уже хочешь, чёрт возьми, поселиться в памяти у этой новой, всегда существующей в тебе местности, настолько она твоя..

Душа, что ли.

Позже мне подумалось, что любовь – это религия.

Один человек говорит другому:

— Ты безгранично красивая. С мыслями и душой.

Один человек говорит другому:

— I like your person, your spirit.

Один человек говорит другому:

— Продолжай. Пусть твоя жизнь показывает, что счастье возможно. Go for it.

(Пауза.)

Жизнь, прозрачная и лёгкая, легче самой себя. Легче представления о счастливой жизни, легче долгожданного покоя, легче выигранного, выхваченного у существования удовлетворения, разумеется, легче звонкости успеха, легче предательского пунктира признания, легче ошеломляющего до слёз открытия, и даже боль в лёгкой жизни — кровоточит грациозно и спокойно, инстинктивно зная, что и боль тут — свободна.

Ведь, во-первых, любые обстоятельства можно утилизировать из своего сердца путём той или иной поэзии.

Во-вторых, и это кажется мне приоритетом всякого органичного ощущения от жизни — а его я забрасываю на самую верхушку смысла бытия, — всё же, во-вторых:

Во внешней жизни человека не существует буквального объекта поиска внутренних измерений.

Им не воплотиться. Не сбыться. Ещё хитрее — никогда не угадаешь, в какой форме и с каким характером эти внутренние измерения осуществятся. В каком городе. Рядом с какими людьми. Какого цвета плед будет лежать на твоих коленях. На какой веранде ты будешь сидеть.

Ещё тоньше — ты даже не узнаешь их.

А ведь непонимание этого фактора и того, как подло он может растечься во времени, может провоцировать звериное количество боли! И дурачить тебя: от точки поиска и надежды — до точки находки, либо разочарования в том, что твоя находка невозможна на внешнем плане. Дурачить!

Особенно если ты из тех, кто по горло замкнут в своём рациональном смокинге, как Мистер Таракан, из тех, кто так и не дождался сам себя, подхватил на краю мутного зрения чьих-нибудь предрассудков, и теперь важно наполняешь их собой, сам себя используешь, и сам же теперь тот человек, которого ты же, сквозь призму юного взгляда давеча презирал. Север тебе теперь юг. Ты это почему-то себе доказываешь: «Посмотри-ка, дружище, а ведь теплеет уже!»

Бросить, если что, никогда не бывает поздно. Отыщи эту купюру в своей жизни.

Отыщи и уплати, куда стоило.

Всё просто — ещё раз накину этот мягкий вельвет себе на плечи — ты никогда не вычислишь, в каком виде твоя внутренняя находка «из Сна» воплотится Здесь, на планете бодрствования.

Всё просто — она настолько же невозможна, насколько и неизбежна.

И я тоже, я прежде всех — периодически теряю это из виду.

Упущение закона роковой рассинхронизации и кажущейся отсрочки (нетерпения, преждевременного пессимизма и привычки мыслить буквально) порой заставляет тебя умирать каждое утро, и волочиться за обстоятельствами, заранее обреченным, тяжелым куском нелепости, состоящим из туловища и бессвязных мозговых импульсов, где чувства — куда-то когда-то выпали, с кем-то тебе изменили (спроси у прохожего возле храма, спроси у чайки над океаном, тщетно.)

Словно ты узник собственной плоти, идущий с печальной покорностью по следам саморазрушения — и это — единственная ясная для тебя дорога и твой каждый день, одинаковый день каторжника. Назовём такие времена — инерцией проклятья. Годится?

Ну зачем же, отчего так, спрашивает каждый?

Может, великий юмор творца?

Спасибо, Монада-Папа, знаешь, порой, становится исключительно весело. Каждый раз, выметая пепел со дна и грунтуя холст белилами грядущего, ты заново открываешь палитру и смеёшься навстречу лету, как розовощёкий король-Солнце, в предвкушении предстоящей юности. Постоянной, вечной, сколько хватит в лёгких вдоха — столько и смейся, столько и юности. — Легко теряй и легко находи.

Ну, а у меня всё окей, информирую телеграммой, нахожусь в пути. Красный чайник кипит, да, такими пользуются наяву, чёрный чай с маслом бергамота, есть лимон. Есть даже черешня и сексуальнейший Горгонзола. Деньги кончились. Я счастлива. Peace.

— 2017 —

© Наталья Клюс

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Введите код * Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.